Калмыцкий Портал

02.12.2010 - Жизнь долго не сменяла гнев на милость. Часть 2

Калмыки в Сибири в ссылке
Свадьбы в те годы у спецпереселенцев были редкими и проходили скромно. Никакой, разумеется, водки и вина не подавали. Незатейливое угощение, танцы под домбру и саратовскую гармошку, частушки, калмыцкие и русские песни вперемежку – талантливо и остроумно, так сейчас кажется рассказчикам из дали лет: «Раньше всё было лучше». 
Жизнь тогда была намного труднее и аскетичнее, а люди общительнее, инициативнее. Простота и непритязательность обстановки компенсировалась теплым отношением друг к другу, а досадные бытовые неудобства воспринимались, как нечто обыденное, не стоящее внимания. Они без слов понимали и чувствовали друг друга, вызывая зависть и восхищение вокруг: «Ах, какая чудесная пара!» Не зря говорят: чтобы построить совершенную модель Мира, мужчине нужна вся планета, а женщине – всего лишь маленькая лачуга. К нему возвращались радость и жажда жизни, подрастерянные в бойне Великой Отечественной.


Но любимая песня всегда короткая. Они с Булгаш уже совсем было поверили в возможность счастья, как неожиданным ударом обрушился его арест. 
Дагану Бараевичу предстояло пройти множество испытаний, о которых он пока не подозревал. Жизнь его выпала на эпоху, когда правили не разум и уважение к человеку, а тирания и деспотизм. «Компетентные органы» были загружены работой, придумывая себе всё новые страхи. Ненормальный, уродливый мир с перевернутой моралью, где даже само слово «гражданин» стало нарицательным. Так обращались к следователям и судьям подозреваемые, подследственные, обвиняемые и прочие «лица, пораженные в политических правах», перешедшие из разряда «товарищей» в разряд «врагов народа».

Нормальный человек в то время – это тот, кто ничем не отличается от большинства, массы, толпы обывателей. Так и говорили «массы трудящихся, народные массы». Верные идеи, провозглашаемые с трибун партийных съездов, двигали советским обществом и вели его к «светлому будущему». Идеологические байки о бдительности, о «происках классового врага», «происках империализма» превращали людей в безликую толпу, послушно голосующую за «волю партии и народа», не задавая лишних вопросов: партия знает, что хорошо, а что плохо. Это было на руку властям, чтобы легче управлять «массами».
Массы – это количество, а личность - это качество. Даган Бараевич был личностью, он всегда выделялся из толпы, из ограниченности восприятия своим сопротивлением «коллективному бессознательному». Он отличался своим внутренним зовом, который диктовал ему индивидуальные правила жизни. Его горячая кровь была крепко замешана на нравственных ценностях наших кочевых предков, а тонкая эмоциональная натура остро ощущала несправедливость, творящуюся вокруг. Как любой народный поэт, он выражал мысли и чаяния своего народа словами своих стихов и знал, что для счастья народа необходимо, как минимум, сочетание свободы и законов.
Но такие личности были непонятны и опасны существующему строю. Они могли занести в «идеологически чистое пространство» нашей страны иные, опасные, «контрреволюционные» взгляды. 

По поводу ареста Дагана Бараевича у родственников имеются разные мнения. Багдыкова Раиса Такаевна считает, что «Дихаран Бамба написал донос за то, что дядя лечил его сноху, та была бесноватая». Да, судьбу человека в то время мог запросто перечеркнуть клочок бумаги – донос, часто анонимный. Там, где поощряют доносчиков, не бывает недостатка в виновных. 
Но другие говорят (и Булгун Дагановна слышала в свое время от матери), что сначала за что-то посадили Дундуева Бориса Хурмановича, рабочего из совхоза «Сталинец» Ужурского района Красноярского края, а потом по его же делу «взяли» Дагана Бараевича. 
Вторая версия более правдоподобна, так как в Яндекс-поисковике мы узнали, что Дундуев Борис Хурманович, 1927 года рождения, был арестован 22 декабря 1945 года по обвинению по статье 58-10 УК РСФСР и осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Постановление на арест Дагана Бараевича вынесено 5 сентября 1946 года, через восемь месяцев после ареста Дундуева. Затем последовали обыск и изъятие всех его записей – «органы» знали, что именно искать, потому что у Дундуева при обыске нашли стихи Такаева. 
В пользу этой версии говорит и то, что после ареста Дагана Бараевича перевели этапом из Алтайского края в Красноярскую тюрьму. Это значит, что арест был инициирован в Красноярске. 
Также эту версию подтверждает протокол допроса обвиняемого Дундуева Бориса Хурмановича от 28 февраля 1946 года, подшитый к уголовному делу Такаева. Допрос проводил начальник 3-го отд. ОСП УНКВД Красноярского края майор Шкидник. На допросе обвиняемый рассказал, а следователь с его слов записал, при каких обстоятельствах Такаев написал песню, и как она получила распространение среди калмыков: «Находясь в пути следования вместе с Такаевым в продолжении двадцати суток я с ним близко познакомился. Такаев Даган был очень недоволен переселением и это недовольство он мне высказывал, ибо в момент переселении он был разрознен с семьей и он не знал где его семья находится. В январе месяце 1944 года в первых числах Такаев ко мне обратился, рассказав, что он приступил писать песню о переселении калмыков с родной земли. Эту песню он в пути следования читал всем калмыкам находящихся в вагоне № 29» . Далее Дундуев дал показание, что «содержание песни в основном сводилось к критике и недовольства советской власти по переселению калмыков, что калмыцкий народ потерял всякое право на жизнь, что он лишился своего крова, потерял все свое хозяйство, все у калмыцкого народа отняли и переселили в Сибирь – в холодные края, где он обречен на голодную смерть, и для того, чтобы это легче осуществить, всех калмыков разрознили оторвали друг от друга близких родственников и сослали в разные края»  (здесь и далее орфография и пунктуация оставлены без изменений).

Постановление на арест Дагана Бараевича вынес начальник 2 отдела ОСП УМВД Красноярского края капитан Чуприна, оно было согласовано с начальником отдела СП УМВД КК (Красноярского края) майором Кузьминых 7 сентября 1946 года. Арест утвердил начальник УМВД КК генерал-майор Семенов, санкционировал прокурор КК советник юстиции Денисенко . В постановлении на арест свидетелями указываются Дундуев Борис, Санджиева Бевя, Кеттидова Цаган, Хурманов Дунду, Егоров Дорджи. 
Основанием для ареста, по мнению его инициаторов, является то, что «Такаев Д.Б. – воспитанник гелюнга /попа/, (…) в январе месяце 1944 года в пути следования во время переселения калмыков с территории б/Калмыцкой АССР в Красноярский край в вагоне среди спецпереселенцев-калмыков (…) сочинил песню о переселении калмыков контрреволюционного националистического характера и читал ее среди калмыков, находящихся в вагоне, выражая в песне недовольство переселением, а затем по прибытию на место поселения в Ужурский район Красноярского края закончил сочинение песни, в которой высказывает клевету на трудовое устройство калмыков, на материальные условия их жизни на месте поселения, высказывая при этом контрреволюционные националистические измышления по адресу русского народа ».

Допрос от 6 октября 1946 года проводил оперуполномоченный Большеистокского РО МВД младший лейтенант Суворов . Дагана Бараевича еще не перевели в Красноярскую тюрьму, в октябре он еще находился в камере предварительного заключения райотдела милиции Большеистокского района. Оперуполномоченный оформлял соответствующие бумаги, заполнял анкету арестованного, в основном, с его слов, так как спецпереселенцы не имели документов. Задержанный рассказал свою биографию для уголовного дела.

В ноябре допросы проводились уже в Красноярской тюрьме. Уголовное дело вел следователь отдела СП УМВД Красноярского края младший лейтенант Шадрин . Но допросы проводили и другие работники управления. 
В Красноярске допросы проводились чаще и пристрастнее, арестованного выводили ночью, заталкивали в «воронок» и везли в здание управления внутренних дел. Его пытали на допросах, обливали холодной водой, сажали в карцер, иногда подолгу не давали есть или оставляли без воды. Мучители преследовали единственную цель – подавить, унизить человеческое достоинство. 
Самое страшное, что совершали все это, в общем-то, неплохие, честные и порядочные люди. Ни один из них не подтолкнул бы стоящего на краю пропасти человека, тем более инвалида, фронтовика. Но стоило призвать сделать это во имя каких-то «высоких соображений», «спустить сверху директиву», как сразу «разоблачались» социально опасные элементы, и тот же «активный член профсоюза, примерный семьянин» сразу превращался в «идейно подкованного пламенного борца», истязателя, при этом нисколько не смущаясь цивилизованностью методов, не задумываясь, насколько это безнравственно. Все можно, все оправдано, если это нужно партии. Как будто какая-то идея способна заменить элементарное чувство человечности и здравый смысл. И вряд ли они поверили бы, что мир может быть устроен иначе. В те годы с нравственной системой координат в обществе было не все в порядке.

Воспоминания о тех страшных, пережитых Даганом Бараевичем днях, рассказанные Настаевой Валентине Налаевне отцом (Налаевым Санджи Четыровичем, шурином Такаева), вызывают справедливое возмущение и гнев: подвергать пыткам фронтовика-инвалида -  безумие того времени. Возможно, таким образом пытались разоблачить целую контрреволюционную группу. Но показания в протоколах допроса, в основном, состоят из биографических сведений:  где  родился, где учился и служил. Об остальных вопросах следователей конкретно по теме ареста нужно догадываться между строк.
То, что он выжил, воспринимал после, как чудо. В «Деле…» видно по подписи в протоколах, как дрожала его рука. Он говорил на суде: «Меня били», это занесено в протокол судебного заседания. Но ни шантажом, ни угрозами его не заставили признать вину - не было в его действиях ничего предосудительного, единственная его «вина» состояла в том, что он жил в такое время, когда не было свободы слова.
В «Деле» имеются протоколы очных ставок и допросов свидетелей обвинения. Среди них Дундуев Борис, Санджиева Бевя, Кетидова Цаган, Баляев Манла, Кичкильдеев Сарпа, Бадаева Анжанина. 

Уже 20 ноября, всего через два месяца после ареста, следователь Шадрин соорудил обвинительное заключение и отправил дело в суд. В постановлении о предъявлении обвинения говорится, что Такаев Д.Б., «будучи враждебно настроенным к существующему государственному строю в СССР, встал на путь систематической антисоветской агитации среди спецпереселенцев-калмыков, высказывая при этом националистические измышления по адресу мероприятий партии и Советского правительства по отношению калмыков, тем самым разжигал ненависть калмыков к русскому народу », а также «сочинил песню контрреволюционного националистического характера, выражал в песне недовольство переселением, а затем, по прибытию на место поселения в Ужурский район Красноярского края, закончил сочинение песни, в которой высказывает клевету на трудовое устройство калмыков, на материальные условия их жизни …» Выходит, даже если условия жизни были скотскими, никто не имел права не то, что высказывать своё мнение, но и иметь его.
Среди прочих обвинений есть и такое: он читал и разъяснял людям «Ээлдхня зярлг (Пророчества)» и он закончил свою песню так: «К своим любимым землям и воде скорее давайте вернемся. За десять лет вперед по библии о таком угрожающем положении боязливым калмыкам было предсказано ». 
За чтение подобных текстов Дагана Бараевича могли даже признать невменяемым и отправить на принудительное лечение. При советской власти подобные методы борьбы с инакомыслием имели большое распространение. В СССР не было свободы слова, всякое событие в мире и в стране рассматривалось через призму коммунистической идеологии. А тех, кто не вписывался в эти рамки, ждала участь изгоев.

Текст постановления о предъявлении обвинения полностью повторяет текст постановления на арест. Напрашивается вывод: никто особенно не разбирался в деле и не старался предоставить веские и юридически безупречные доказательства вины обвиняемого. Принцип презумпции невиновности, одна из важнейших процессуальных гарантий прав человека, был проигнорирован. Обвинение Дагану Бараевичу было предъявлено по статье 58-10 ч.2 – антисоветская и контрреволюционная пропаганда и агитация в условиях нестабильности или войны, распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания, те же действия с использованием религиозных или национальных предрассудков масс.

Любое государство имеет право защищать само себя. Наше государство защищало себя от собственных граждан. Чтобы обезопасить советское общество от заразы контрреволюционными идеями, была введена 58-я статья, которая включала в себя преступления против существовавшего государственного строя – «контрреволюционные преступления». Изоляция от общества и новый жизненный опыт в лагерях должны были стать лучшим уроком для всех, кто хоть чем-то выбивался из общей массы. Сроки по этой статье были самыми популярными – кому больше, кому меньше, но чаще, конечно, больше. За всем этим стояла извращенная психология эпохи тотального террора: видеть в каждом человеке злоумышленника, врага.
Статья давала право арестовывать и заключать в тюрьму всех, кто считался подозрительным. Человек также считался виновным, если он не донёс о подозрительных случаях, возможно подпадающих под данную статью. 
58-ю статью применяли по всем ее пунктам: за вредительство, диверсию, террор, измену родине, шпионаж, участие в заговоре в составе подпольной организации, контрреволюционный саботаж, антисоветскую пропаганду. Статья имела одну цель - запугать народ, и одну характерную черту - применялась она как инструмент расправы с любыми неугодными гражданами страны. А за статьей - человеческие судьбы, которые складывались у всех по-своему, но одинаково трагично. Общности людей, носившей имя – советский народ, пришлось пройти через жесткий террор и деспотию ХХ века. Неуверенность в завтрашнем дне, чувство незащищенности и страха перед государством и его институтами стали неотъемлемой частью существования любого советского человека. 
Наш многострадальный народ был, как Фунт у Ильфа и Петрова, который всегда сидел. За всё, всегда и при всех. В стране царил железный порядок, а для укрепления власти использовались варварские методы – мощные силовые структуры, система тотальной слежки, угроза неизбежной, непрекращающейся опасности, жесткая цензура, повсеместная пропаганда, подавление любого проявления свободы мысли, уничтожение прогрессивных слоев населения.
Александр Солженицын в своем произведении «Архипелаг ГУЛаг» охарактеризовал огромные масштабы применения этой статьи следующим образом: «Но в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании. Кто из нас не изведал на себе её всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью 58 статьи ». 
Но надо признать, что дело было вовсе не в статье и не в законе, а в том, как ее применяли. 

Сказать, что это был самый мрачный период его жизни, - не сказать ничего. Никаких слов не хватит, чтобы описать то его состояние. Совершенно измученный мытарствами и пытками в следственном изоляторе, Даган Бараевич первое время чувствовал себя затравленным, одиноким, отрезанным от всего мира. По ночам, укрывшись на нарах, он отдавался тоске по дому или прокручивал в голове события прошедшего дня: унизительные, нескончаемые допросы; череду следователей, похожих друг на друга, как близнецы; очные ставки, оставлявшие в душе неприятный осадок и требовавшие от него большой психологической отдачи.
Тяжкое испытание ставит перед каждым человеком вечный вопрос: быть или не быть. Со временем, взяв себя в руки, он постарался не слишком размышлять о себе и своем заточении в двух квадратных метрах, ведь ничего не оставалось, как адаптироваться. Он, конечно, чувствовал на себе вес изоляции, но это уже не было причиной для уныния. Возможно, он считал, что другие ощущают это сильнее. Многолетний жизненный опыт привел его к умению воспринимать сложности по-философски - он всегда и во всем видел положительную сторону. Не впервые трудности вставали поперек пути, он научился пережидать бури и невзгоды: карма, взаимообусловленные явления. Только иногда, когда не шел сон, и он ворочался на своем «ложе», подкрадывалась ностальгия. К счастью, чаще всего нужно было не слишком много времени, чтобы заснуть: он уставал на допросах и забывался в тяжком сне. И тогда ему грезились бесконечные степи, бездонное небо, стада коров и лицо его Учителя, старого ламы.

4 марта 1947 года было затеяно грандиозное судебное шоу над Даганом Бараевичем. Насколько мораль была тогда перевернута, что даже компьютер указывает на ошибку: процесс бывает не над кем-то, а по делу такого-то. Состоялась выездная сессия Красноярского краевого суда в поселке Ужур, там, где жили все свидетели обвинения. Процесс был показательным. Это тоже был своеобразный метод борьбы с инакомыслием, постепенно превращавший людей в носителей рабской психологии. Люди должны были бояться тех, кто владеет и управляет ими, то есть власть. Суд «в составе председательствующего Можарова, народных заседателей Поповой и Молоковой, с участием прокурора Столярова и защитника Мальцева рассмотрел в закрытом судебном заседании дело по обвинению Такаева ».
Его цинично обвинили в том, что он в своей песне «контрреволюционного националистического характера»  «клеветал на русский народ в СССР» . 
Поэт не может быть космополитом. Он глубоко национален, потому что пишет о своем народе, иначе он не может творить. Но это вовсе не означает, что поэт – шовинист. Только в одном месте в песне встречается слово «русские»: «дорогая калмыкская степь осталась ты для русских /Русским стала ты/» . Русский народ не упоминается в стихотворении в качестве угнетателя калмыцкого народа, и что именно русские люди выселили калмыков с родной земли. Даже «с волчьим взглядом солдаты НКВД» ассоциируются в стихотворении не с русским народом, а с йосн – властью. 

Жизнь при русском царе при всей своей малограмотности и отсталости калмыков казалась им лучше и спокойней по сравнению с их нынешней жизнью. К моменту депортации часть кочевников-скотоводов уже погибла от голода, когда у них коммунисты истребили весь скот, чтобы "перевести на оседлый образ жизни", иначе кочевников трудно было держать под контролем. Часть населения ушла с «белыми» за границу, много калмыков погибло на войне. В первые годы ссылки в Сибирь умерло до сорока процентов оставшегося населения. Ссылка эта была продолжением имперской политики государства. И это – результат всего лишь двадцати лет пребывания большевиков у власти. Так появилась ностальгия по царю и «контрреволюционные» слова песни: 

«В душном, темном вагоне
Плакали, чтя, вспоминая царя ».

Все свидетели дали на суде показания против него, как под копирку, слово в слово повторив то, что записано в протоколах допросов. Им на момент выселения было по 15-16 лет. Более старшие по возрасту тогда воевали на фронте. На допросах и суде свидетелям было едва по 18-19, в сущности, еще дети. Запугать их ничего не стоило. Например, Дундуев Борис Хурманович – 1927 года рождения, в 1943 году ему было 16 лет , значит, на допросах ему было 19 лет.
Вряд ли по доброй воле свидетели подписывали протоколы. Они не могли выражать свои мысли подобным образом, потому что, во-первых, все свидетели не знали толком русского языка, во-вторых, они были полуграмотные деревенские подростки, в-третьих, не могли они помнить в подробностях события трехлетней давности и которые происходили в таких чудовищных, стрессовых условиях. В протоколах также не записано, что свидетели называли его авh, ах или баав, как принято говорить о старших, а ведь он был намного старше.

Свидетель Санджиева Бевя Бомбиковна показала: «Песнь антисоветского содержания Такаев начал сочинять в 1943 году в вагоне, когда мы ехали в одном вагоне с Такаевым на поселение в Ужурский район, Красноярского края. Это стихотворение он нам читал и даже пел в вагоне в присутствии примерно 30 человек. Закончил, он это стихотворение писать, как он нам говорил уже по приезду в Красноярский край. При переезде в Алтайский край, он пришел к нам прощаться, у меня был на квартире Дундуев, который попросил его, чтобы он оставил ему напамять сочинение-стихотворение. Такаев ответил Дундуеву, что если хочешь перепиши. Такаев достал из кармана блокнот и диктовал Дундуеву, а Дундуев записывал. Это происходило в моем присутствии и в моей квартире. Такаев всячески старался размножить это стихотворение и распространить среди калмыков. Последнее время, когда Такаев уезжал, эту песнь знали многие калмыки, рассказывали о ней друг другу и даже пели. Последний раз Такаев был у меня в квартире, если не изменяет память, в январе 1945 года. Примерное содержание этой песни я помню. В ней было отражено недовольство переселением калмыков в Сибирь. В ней высмеивалось Советское правительство и власть в том, что оно разорило калмыцкое хозяйство и их превратило в нищих, что у них забрали весь скот и имущество и сослали в Сибирь, на вымирание. Разрознили семьи и сослали в разные края. Такаев по приезду в Ужурский район, очень часто посещал мою квартиру, читал эту песнь и не только мне, но и другим ».

Свидетель Санжиева Булгун Хурмоновна показала: «Мне известно о песне, которую сочинил Такаев, что он ее очень часто пел и распространял среди калмыков. Помню такой случай осенью 1944 года, на 2-ом отделении совхоза «Сталинец» Ужурского района, около конторы вечером собрались молодежь, присутствовали Хулатаева Кермень, жена Кештанова, Цериков Савгур и ряд других калмыков. На этом молодежном вечере исполнял песню о переселении калмыков Такаев. Точное содержание я не знаю, но знаю, что содержание ее было не хорошее и направленное против Советского существующего строя и  Советской власти. Я помню несколько слов, в этой песни высмеивалась советское правительство, в том что оно разрознило семьи калмыков и разбросало в разные края Сибири ».

Свидетель Егоров Даджи показал: «Я уверен в том, что эту песню сочинил Такаев так как все калмыки об этом говорят, что он способен и любитель сочинять песни такого содержания. Содержание этой песни, как я припоминаю заключалась в том, что в ней описывались моменты переселения калмыков, как их оцепили посадили в крытые машины, привезли к поезду посадили в вагоны, закрыли, привезли в Сибирь разбросали по разным местам, разъединили семьи. Вместо вольной жизни попали в руки русским и стали страдать и мучиться ».

Только одна женщина, Кетидова Цаган Кетиловна, постаралась ответить более-менее обтекаемо: «Я не помню в каком вагоне ехали, но помню, что мы с Такаевым ехали в одном вагоне с нами ехал Дундуев, Хурманов и другие. Кто сочинил песню, я незнаю, так как я болела и не видела, а читал ее в вагоне Такаев. Точное содержание песни я не знаю ».

Говоря о морально-этической стороне этого вопроса, конечно, можно возмутиться, почему все свидетели на процессе испугались за себя,  не проявили настойчивость,  не отвергли равнодушие, решительно не воспротивились произволу. Ведь настоящий гражданин должен жить, никого не предавая, не обманывая, ни перед кем не кривя душой в угоду собственному благополучию. Но мы не можем судить этих молодых людей, запуганных, затравленных, еще не пришедших в себя после депортации. Нам легко спрашивать: «Почему вы были такими молчаливыми рабами?» Наше поколение не знает, что значит жить в тоталитарном обществе. Это было время, когда даже близкие люди - дети и жёны, - отрекались от «врагов народа». Мы не можем быть строги к человеку, который родился и вырос «при социализме», в обстановке тотального террора, и, следовательно, был зажат, несвободен. Цокать языками и осуждать легче всего. Что бы сделали мы, будь мы на их месте? А какие душевные муки претерпевал «свидетель», и какой груз на душе он нёс потом, занимаясь всю жизнь самобичеванием? Ведь они - не бесчувственные чурбаны. 
Редко кому удается превозмочь инстинкт выживания – человеческая природа такова, что стремление выжить нередко оказывается сильнее всего. Не все выдерживают выпавшие на их долю испытания, оставаясь людьми, многие ломаются – легко в таких условиях переступить черту, которая отделяет Человека от его жалкого подобия. 
Суд счел, что «состав преступления подсудимого Такаева является доказанным материалами дела, вещественными доказательствами и показаниями свидетелей. Квалификация преступления также является правильной ».
Обвиняемый не признал себя виновным, но это не имело абсолютно никакого значения. Несправедливый приговор был вынесен: суровая сталинская статья 58-10, часть II УК РСФСР – «10 лет с поражением прав по п. А и Б ст.31 УК с конфискацией всего имущества лично ему принадлежащего ». Спектакль театра абсурда, поставленный для одного зрителя – Такаева Дагана Бараевича. На обжалование приговора суд дал всего 72 часа. За полтора года в армии он немного научился разговорному языку, но этого было крайне недостаточно, и во время следствия и суда он общался через переводчика. Он не понял, естественно, что такое обжалование и не воспользовался им, хотя, как нам кажется, это не изменило бы ничего. Незнание языка считалось неуважительной причиной, потому что был представлен переводчик. То, что тот был не профессиональным переводчиком и не юристом, в расчет не бралось.
«Срок отбытия меры наказания исчислять с 5/IХ-1946 г. » - написано в приговоре. Так Даган Бараевич стал «политическим» заключённым, как и все приговорённые по статье 58, коих в стране было уже множество: в 40-х годах миллионы советских людей имели родных или знакомых в заключении или ссылке по этой статье. Фактом своего существования статья 58 УК служила лучшей агитацией против всякой самостоятельной позиции и «идейных заблуждений». 

Приговаривая осужденного к лишению свободы на срок свыше года, суд обязан был рассмотреть вопрос о поражении его в правах. Поэтому в приговоре к лишению свободы Дагана Бараевича указано правопоражение по пунктам А и Б ст. 31 УК РСФСР: лишение избирательного права и права занимать выборные должности в общественных организациях, то есть избирать и быть избранным. Это абсурдно, так как сама система выборов в СССР была абсурдной: выбирать «одного» из «одного, назначенного по номенклатуре, по разнарядке сверху». Попасть в такой список мог только очень благонадежный человек. Так что суд вписал поражение в правах в протокол, как формальность: так положено. 
Исполнители приговора пошли дальше и лишили Дагана Бараевича всех прав. Например, «поразили в правах» по п.Е ст.31 УК РСФСР - лишили права на пенсию, выдаваемую в порядке социального страхования и государственного обеспечения, то есть пенсии по инвалидности 2-ой группы, а заодно и самой инвалидности. Даган Бараевич стал получать пенсию только после возвращения в Калмыкию в конце 50-х, и то только по 3-й группе.

Этот судебный процесс с привлечением детей, которых вынуждали публично «свидетельствовать» против человека старше себя возрастом, скорее, напоминал «открытые процессы» 1930-х, когда разоблачали представителей какого-нибудь «правотроцкистского блока» как шпионов капиталистических государств. Многие обвинения позже оказались нелепыми, абсурдными и отмерли вместе с той эпохой.
Отец его, еще не пришедший в себя после известия о сыне-фронтовике, был сильно подавлен после суда и подолгу молился ночами перед зажженной лампадкой. Он не пережил осуждения своего теперь уже единственного сына и умер в том же году от тоски и безысходности. Та же участь постигла вскоре и Булгаш. Так, благодаря «неустанной заботе» советской власти, Даган Бараевич в одночасье лишился и свободы, и дорогих его сердцу людей.

Через несколько дней после суда сформировали колонну, в которую попал Даган Бараевич, и повели под конвоем в тайгу по дорожке, вытоптанной в глубоком снегу. Колонну гнали около суток и пригнали в зону возле поселка Кача приблизительно в 50 километрах к западу от Красноярска.
Он попал в Качинскую промколонию, где отбывали срок старики и инвалиды, так как колония выполняла роль инвалидного лагеря краевого подчинения. Колония, как и весь Красноярский край, была многонациональной, сидело здесь и несколько калмыков-спецпереселенцев.
Зона, как положено, была огорожена забором из колючей проволоки, по углам стояли четыре караульные вышки, по периметру вдоль забора бегали на цепи сторожевые собаки. Здесь же был свой  ШИЗО – штрафной изолятор (не дай бог туда попасть).
На территории лагеря, на километры окружённого тайгой, было не меньше десяти огромных ветхих бараков длиной метров по 50, внутри двухэтажные нары из кругляка. В каждом бараке помещалось по 100 и более заключённых. Одновременно в лагере пребывало до тысячи человек.

В годы сталинских репрессий по всей необъятной Сибири стоились концентрационные лагеря для заключенных. Человек являл собой ресурс для социальных экспериментов – созидательная роль насилия, внеэкономическое принуждение к труду, -  «даровая рабсила» поднимала экономику страны.
Раскулаченные крестьяне из крепких хозяев, городская интеллигенция – весь цвет нации - насильно стали строителями, пробивались через снежные заносы в несколько метров высотой, прокладывали железные дороги, вели лесоповалы, торфоразработки, строили гиганты индустрии, работали на урановых рудниках.

***
Среди невзгод судьбы тревожной
Уже без боли и тоски
Мне вспоминается таежный
Поселок странный у реки.
В худых заплатанных бушлатах,
В сугробах, на краю страны
Здесь было мало виноватых,
Здесь больше было – без вины,
Мне нынче видится иною
Картина горестных потерь:
Здесь были люди с той виною,
Что стала правдою теперь


В книге «ГУЛаг: Главное управление лагерей. 1918-1960» читаем: «Идея использования труда осужденных для содержания мест лишения свободы - самоокупаемости лагерей - существовала  уже с начала 20-х гг. Скудное состояние мест заключения, обусловленное недостатком средств, стимулировало поиск путей использования рабочей силы среди заключенных.
Внешние работы  не  требовали значительных  капиталовложений и допускали применение большого количества ручного труда, а также неквалифицированной рабочей силы. В условиях недостатка рабочей силы в северных районах страны это давало возможность с минимальными затратами достигать нужных результатов, а также  получать значительные доходы на содержание как заключенных, так и аппарата лагеря ».

Наркоматом юстиции были выработаны два основных принципа тюремной политики: полная самоокупаемость мест заключения и полное перевоспитание заключенных. Доходы от труда заключенных должны были превышать расходы на их содержание. 
«Сталин, развязав внутреннюю войну против народа, решил коренным образом реформировать этот институт /ГУЛаг/, сделать его инструментом социального переустройства и экономического роста. Цель преобразования ставилась так: ни один заключенный не должен даром есть хлеб; каждый сохраняющий способности к труду обязан приносить пользу государству, не требуя при этом оплаты за свой труд. Пенитенциарная система становилась важной частью экономической структуры государства », - пишет историк Папков.
Даже старики и инвалиды должны были трудиться и производить материальные блага. Качинская промколония производила шпалы и ширпотреб: мебель, лыжи, деревянную тару, бочки, ящики, а также занималась погрузочными работами на железнодорожной станции Кача и заготовкой дров для учреждений и предприятий Красноярска. Для производства работ на зоне была своя лесопилка, конюшня, подсобное хозяйство. Всё, как у «нормальных» зэков, даже ежедневные нормы выработки и пайки. Лес для инвалидного лагеря поставляли промышленные колонии, занятые лесозаготовками и обеспечивавшие дешевой древесиной предприятия и стройки региона и страны. Но в лагере был также отряд, который валил лес для собственных нужд, в него и попал Даган Бараевич.

В первый вечер по прибытии в лагерь Даган Бараевич сидел, словно оглушенный, как во сне, с полуприкрытыми глазами. Инстинктивно нащупав свой амулет и ощутив его, как живую пульсирующую материю, он, чтобы как-то успокоиться, стал монотонно шептать слова молитв. Это действовало как моментальная анестезия: всё просто исчезает, и ты ничего больше не чувствуешь. Стояла абсолютная тишина, такая, будто копилась здесь вечно, - зэки еще не вернулись с работ.
Но нужно было жить, думать, разговаривать и даже смеяться, нужно было учиться жить заново и принимать жизнь такой, какой она была, а не лелеять несбыточные надежды на пересмотр дела. Нет никакого способа ускорить этот процесс, только ждать окончания срока.
Единственными средствами, которые имелись у него под рукой, были сила воли и характерная для калмыков терпимость, - выброшенный из жизни, он стремился выработать антитела к ней. У него было и особое преимущество перед другими — он был буддистом. В буддизме считается, что ничто над человеком не властно, кроме него самого. Путь от поддельного к настоящему люди, прежде всего, должны проделать в себе самих: «Каждый может стать сильным, преодолеть себя. Самовоспитание, строительство своей души, своего отношения к миру: каждодневное самоочищение, самокритика, самопроверка своих деяний и желаний высшим судом, который дан человеку, - судом собственной совести». Чем выше развитие души человек, чем выше ставит он свое человеческое достоинство, чем благороднее он, тем строже он относится к себе. Так и  жил он в том, другом мире, не боясь риска, кроме того, что мог перестать быть самим собой.
Его пристанищем на долгие годы стал барак - маленькая часть громадного мира, в котором жутко жить. В бараках было по две железных печки в разных концах. В середине барака нары зимой всегда были покрыты инеем. Холод пробирался внутрь помещения, подушка – дерюга, набитая соломой, - ночью примерзала к стене. 

Все жили в зависимости от лагерных властей. Тяжелая однообразная работа выматывала ослабленных людей, реальность останавливалась, как в замедленной съемке, так, что мгновения казались вечностью. Все дни были очень похожи друг на друга - жизнь была без определенной перспективы, в ежедневной тоске, когда никто не знал, будет ли вообще следующая ночь. 
Зимой при сорока градусах ниже нуля уже не ощущались пальцы рук и ног, сердце стучало в ушах, в глазах становилось темно. Замерзали веки.  Возникало чувство, как будто кто-то трет наждаком по глазам. Приходилось, ежась от холода, держать их как можно шире и моргать как можно меньше. Часто дул пронзительный ураганный ветер со свистом, да так, что стоять было невозможно, валило с ног.
В остальное время года, когда внезапно разливалась обычно маловодная речушка Кача, их мучили полчища комаров и мошек, от которых спасались всеми возможными способами, от накомарников до костров-«дымовух» рядом с местом работы. Дым разъедал глаза и дыхательные пути. Небольшое облегчение наступало, когда моросил мелкий надоедливый дождь.
«В Сибирь и на Дальний Восток железнодорожные конвои с тысячами заключенных прибывали один за другим. Главные транзитные пункты — Новосибирск, Томск, Красноярск, Иркутск и Хабаровск — представляли собой скопище грязных, измученных голодом и инфекциями людей, обреченных на верную смерть. Везде, где размещали прибывающих, царила обстановка средневековых китайских тюрем. Создались невероятные проблемы с питанием, одеждой и размещением невольных мигрантов. Кормить их было нечем. Вдобавок ко всему многие из прибывавших совершенно не имели одежды. Ветхая одежда заключенных, как маком, была обсыпана вошью. С наступлением зимы их невозможно было даже доставить от тюрьмы до станции, чтобы отправить по этапу. На почве недоедания заболеваемость среди заключенных усилилась ».
Скудное питание, работа на износ повлекли за собой, особенно в 40-е годы, массу различных болезней. Цинга, трахома, куриная слепота, гастроэнтерит были обычным явлением. Многим ставили диагноз «катастрофическая кахексия» и «дистрофия» - истощение на почве переживаний и постоянного недоедания. От этой беспросветной жизни, туберкулеза и дизентерии люди умирали в большом количестве по 12-15 человек в сутки. Их складывали, как бревна, в штабеля и, когда получался большой «скирд», обливали бензином или керосином и сжигали. Вечная мерзлота не позволяла предавать тела земле – истощенные люди не могли долбить ломами мерзлую землю, не хватало сил.
Клопы во множестве обитали в деревянных стенах и нарах и досаждали уставшим людям по ночам.  От вшей люди страдали и днем, и ночью. Избавиться от этой заразы было нечем, они просто заедали. Сапоги приходилось класть на ночь под голову, иначе украдут.
В первые годы не было ни писем, ни посылок.  Письма Даган Бараевич стал писать во второй половине срока, когда ограничение в правах сняли, и ему удалось разыскать невестку с племянницами и начать с ними переписку.
Сидел с ним один бывший политработник, которого обвинили в КРА – контрреволюционной агитации. Он был образованный и писал для всех заявления о пересмотре дел. Для Дагана Бараевича он тоже написал три или четыре таких заявления, но мало кто надеялся, что от заявлений будет толк. Так оно и выходило. Власть не могла ошибиться и посадить невиновных людей.

В лагере особенно проявлялось единство всех людей, все были одинаковыми изгоями общества независимо от национальности, от общественного или социального положения.
Все осужденные, особенно нацмены в силу своей безграмотности и незнания русского языка, волею обстоятельств были поставлены на грань крайнего психического напряжения, на грань, разделяющую жизнь от смерти. Как на потерявшем управление корабле, каждый был сначала предоставлен себе самому, многие больше не видели причин жить - жизнь казалась такой маленькой, незначительной, как песчинка, как крошечная молекула. Депрессия, пессимизм и неуверенность в завтрашнем дне напрягали и без того нездоровую атмосферу среди осужденных - они были похожи на птиц, которых сбили на лету. Сложилась ситуация, из которой, казалось, нет выхода никуда. Сознание этого подавляло еще больше. По вечерам после скудного ужина, каждый лежал в своем коконе на нарах и предавался горестным думам.
В то время, когда даже само слово «гуманизм» считалось чужеродным, безжалостные испытания, несправедливость и горькая правда жизни развили в Дагане Бараевиче не ожесточение, а потребность в доброте, терпимость к слабостям и недостаткам людей и сострадание. Без этого человек не может быть человеком: в буддизме корнем реализации считается сострадание ко всем живым существам. 
Даган Бараевич считал своим долгом поддержать товарищей, оказавшихся загнанными в угол беспомощности и страха. Для него это было само собой разумеющимся, не требующим объяснительных слов. Людские боли представлялись намного сильнее, чем его страдания, а чужая смерть намного печальнее, чем его собственная. Это была не жалость. Жалость – эгоистичное чувство: на самом деле жалко не других, а себя, потому что вид чужих страданий причиняет муки. Это было его истинное существо и составляло в то время счастье для тех, кто имел с ним дело, и кто ощущал потребность погреться у его большого сердца, в котором хватало тепла на всех.
Даган Бараевич, как мог, опекал самых слабых в отряде, старался облегчить их существование. Попадали к ним и молодые, совсем еще дети, и Даган Бараевич старался выполнять тяжелую работу, оставляя им более легкую, например, расчищать от снега место работы, прорубать просеки, стаскивать в кучи валежник и сухостой. Он старался скрашивать жизнь больных и старых, окружая заботой и делясь с ними своей «пайкой». 
Даган Бараевич являлся именно той личностью, которая была нужна в этой ситуации. Особенно его авторитет влиял на моральный климат калмыцкой диаспоры в лагере. Была в нём какая-то притягательная сила, жизнестойкое светлое начало и крепкий дух, люди тянулись к нему, потому что видели, что это человек замечательной силы воли, и с большим вниманием и уважением выслушивали любое его замечание, каждое слово. А он часто говорил им: «Мир лучше, чем кажется нам» и своим примером показывал, что надо занять себя чем-нибудь в свободное время, чтобы не сойти с ума от тоски и лишений. Он был мужественным человеком, с гипертрофированным чувством ответственности и сострадания.
Многое порой зависит от товарища, от его доброты, руки на плече, улыбки. На это у него было щедрое сердце, личным примером, светом своей души он вызывал у людей желание жить в таком аду, передавал им в сердце маленькую искорку жизни. Он был легок с людьми, доброта и самоотдача его были совершенно естественны и достигались без тени самопринуждения. В нем ощущалась та сила, которая способна перевернуть жизнь, изменить судьбу, противостоять (уже в который раз) общепринятому. Удивительное спокойствие и оптимизм ощущались в его присутствии, что даже урки (кроме жертв политтеррора, в этом лагере отбывали наказание и уголовники) относились к нему с уважением за неподдельный талант доброжелательности. Это было необычайным свойством его личности и каким-то загадочным образом действовало на окружающих – они становились менее агрессивными. 
Дейл Карнеги как-то заметил: «Два человека смотрели сквозь тюремную решетку. Один видел грязь, другой – звезды». На вторых и держится Земля.


Опубликовано на сайте: http://harada.ru
Прямая ссылка: http://harada.ru/index.php?name=News&op=view&id=119